Я тебя тоже нет: Почему «Затмение» – одна из лучших антимелодрам в истории

Разбираем монохромный шедевр Микеланджело Антониони, что безмолвно смотрит в вечность.

По вечному городу Риму летают вечные вопросы – о чувствах, чувствительности и их критических дефицитах. В далеких и будто бы совсем не похожих на современность 1960-х их вылавливал и экспонировал в так называемой «трилогии отчуждения» то ли постановщик, то ли философ-художник Микеланджело Антониони , чье несколько туманное, пусть и пьянящее туманом «Затмение» вот-вот снова, спустя аж 64 года, украсит кинотеатральный небосклон в новейшей 4К-реставрации.

«В моих картинах нет ничего, кроме того, что вы чувствуете», – так же туманно изъяснялся итальянец в ответ на претензии о том, что, мол, в эстетской трилогии уж слишком много тишины и пустоты – как визуально, в пространстве, так и между людьми, в отрешенных сердцах ставшими посторонними друг для друга и для самих себя. Эта яркая тенденция в творчестве Антониони нашла свой апофеоз в черно-белой мелодраме 1962 года – строгой, весьма монотонной, но глубокомысленной. И, что главное, обреченной на звание такой же, как Рим, вечной истории о любви, которой никогда не было и не будет.

Стартует та антиромантическая история с, не сочтите за тавтологию, конца другой истории (не)любви. Фарфоровая барышня Виттория ( Моника Витти ) уходит от своего жениха, что, вдруг оставив попытки ее вернуть, даже не удосуживается обернуться и посмотреть на нее в последний раз. Спросите, почему, на что барышня томно молвит « Non lo so » (« Я не знаю »). Потому, не зная, что, собственно, делать дальше, та бродит по вечным переулкам, вымощенных вечно неровной брусчаткой, доплетаясь до шумной и неуютной биржи. Где и встречает юркого и безмерно привлекательного Пьеро ( Ален Делон ).

Красавец трудится на бирже маклером – посредником то есть – и перебрасывает сбережения зевак вроде витториной мамы с одних акций на другие, нередко теряя их в трансляции. Но это, разумеется, не столь важно, ведь в местной трансляции, что дышит на ладан и вот-вот задохнется, теряется хоть сколько-нибудь внятная коммуникация между новоиспеченными знакомыми – считай, любовниками карандашом. Их вроде как и тянет друг к другу, но тянет настолько неуловимая сила, что вот-вот от скуки она превратится в противодействие, что мешает не то, что сблизиться, а банально поцеловаться.

Не сказать, однако, что герои Антониони немы – они обмениваются звеняще пустыми репликами друг с другом и с окружающим миром, к которому также равнодушны. Пустыми настолько, что порой вызывают улыбку: например, под финал амурной передряги без чувственного начала и, в общем-то, без четко выраженного конца Пьеро с четко выраженным апломбом бросает надутое « Я чувствую себя иностранцем ». Хоть и, что называется, в самонадутии оказывается абсолютно прав – что маклер, что его подружка напоминают «повсюду иностранцев». Причем скорее по собственному желанию, нежели поневоле.

Тут все же стоит прояснить, откуда у фильма такое название и что оно может – насколько мы, конечно же, можем это почувствовать – означать. Однажды Антониони набирался вдохновения во Флоренции, где и стал очевидцем солнечного затмения, когда, по словам режиссера, вместе со светом замерли и человеческие чувства. Так и, как минимум, юное сердце Виттории (а также, как максимум, сердца ее подруг и меркантильной матери, равно как и плутовская душонка Пьеро, его коллег по бирже и так далее) словно замерло в неведении, непонимании или старом-добром игнорировании реальности.

Реальности, в которой истинная близость, в перспективе долгосрочная и беспробудная, подменяется минутной, если даже не секундной страстью, более походящей на отчаяние. Ведь мелодрама на повестке дня – с приставкой «анти» , от того и любовь здесь срастается с фатальным отрицанием «не». Впрочем, большой экзистенциалист и во многом гуманист Антониони не спешит разбрасываться страшными диагнозами – его (не)влюбленные не то, чтобы не в силах сблизиться с кем-либо, они именно что не совместимы между собой. По крайней мере в отдельно взятый момент времени на отдельно взятом переулке. И пока просто – в виду затмения не солнечного, но ментального – не могут это осознать.

На втором, уже не амурном плане затмевают простые человеческие истины и жажда наживы, – здание биржи обращается в поле боя, где минуту молчания вот-вот изрешетят буйные телефонные звонки – и неприязнь к инаковым, включая ксенофобию. И даже обычный цинизм, среди прочего, пеленой обвивший флегматичного Пьеро, для которого модная тачка марки Alfa Romeo намного ценнее человеческой жизни. Пусть и, как ни парадоксально, погода в Риме, увековеченном Антониони во всей красе классицизма и новостроек, балует ярким солнцем, под которым Делон уже когда-то прохлаждался. Солнцем, которое опять же не в силах снять ту самодельную пелену, мешающую им насладиться.

И так сильна пелена, что, быть может, проверит на прочность зрителя, привыкшего к традиционным нарративным прямым и диалоговым подсказкам.